Утро было холодным и серым. За окном декабрьский ветер гнал мелкий снег по асфальту их двора в Новосибирске, засыпая старые гаражи и детскую площадку. Зина стояла у плиты в тесной кухне их трёхкомнатной квартиры, помешивая кофе в турке — запах горьких зёрен поднимался вверх, смешиваясь с паром от кипящей воды. Ей было тридцать четыре, и жизнь с мужем Женей текла в привычном ритме: она работала начальником отдела в строительной компании, он — водителем в такси, их дочка Лера, десяти лет, училась в четвёртом классе. Квартира была их гордостью — куплена в ипотеку пять лет назад, с просторной кухней и видом на заснеженный парк.
Она услышала шаги в коридоре — быстрые, чуть суетливые. Женя всегда так ходил, когда вставал раньше неё, будто спешил что-то сделать. Семь лет брака научили её читать его настроение: если молчит — устал, если топает — задумал что-то.
— Кофе будешь? — спросила она, не оборачиваясь, глядя, как пена поднимается в турке.
— Налей, — буркнул он, входя в кухню. Голос его был хриплый, как после долгой смены.
Зина сняла турку с плиты, налила кофе в его кружку — чёрную, с надписью “Лучший папа”, — и поставила на стол, где уже лежал хлеб и кусок сыра, завёрнутый в плёнку. Она повернулась, посмотрела на него: Женя стоял у окна, теребя в руках телефон, свитер с дыркой на локте топорщился на плече. Обычно он шутил по утрам, но сегодня лицо его было напряжённым, глаза бегали.
— Ты чего такой смурной? — спросила она, садясь за стол с своей кружкой — белой, с нарисованным лисёнком.
Он кашлянул, потёр шею — привычка, которая выдавала его волнение.
— Зин, надо поговорить, — сказал он, глядя куда-то мимо неё.
Она замерла, кружка в руке дрогнула. Такие слова от Жени она слышала редко — обычно перед чем-то серьёзным, вроде повышения ипотеки или ремонта машины. Но теперь в его голосе было что-то новое, что заставило её насторожиться.
— О чём? — спросила она, отставляя кружку. Голос её стал тише, внутри всё сжалось.
Он прошёл к столу, сел напротив, глядя на кофе.
— О Лариске, — сказал он, потирая шею сильнее. — Младшей моей сестре.
Зина нахмурилась. Лариска? Сестра Жени, которой двадцать пять, жила в Новосибирске, в съёмной комнате, работала то в кафе, то в магазине, но чаще сидела без дела. Они с Женей были женаты семь лет, и Лариска всегда была где-то на периферии их жизни — приезжала редко, просила денег, пропадала. Зина знала её как легкомысленную, с острым языком и привычкой влезать в неприятности, но близко они никогда не общались.
— Что с ней? — спросила она, скрестив руки.
Женя вздохнул, глядя в кружку.
— Она в долгах, — сказал он, голос его стал ниже. — Серьёзных. Взяла кредиты, накупила всякого, а теперь платить нечем. Банки звонят, коллекторы.
Зина замерла, чувствуя, как холодок ползёт по спине. Долги? Она вспомнила, как Лариска два года назад приезжала к ним — худенькая, с крашеными волосами, в новой куртке, хвасталась, что “взяла в рассрочку”. Тогда Зина промолчала, но Женя потом сказал: “Она сама разберётся.” И вот теперь — это.
— И что? — спросила она, глядя ему в глаза. — Это её проблемы, Жень.
Он поднял взгляд, глаза его были тёмные, с каким-то странным блеском.
— Я решил, что ты будешь гасить долги моей младшей сестры, тебя же повысили — сказал муж Зине, глядя ей прямо в глаза.
Зина замерла. Слова упали в тишину, как снег за окном, тяжёлые и холодные. Она смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Гасить долги Лариски? Её, Зины, деньги — те, что она заработала, те, что шли на ипотеку, на Леру, на их жизнь, — теперь для Лариски?
— Ты серьёзно? — выдавила она, голос её задрожал. — Это что, я теперь её спонсор?
Женя отвёл взгляд, потёр шею.
— Зин, не начинай, — сказал он, глядя в окно. — Тебя повысили, у тебя зарплата выросла. А Лариске нечем платить, её загоняют. Она моя сестра.
— Твоя сестра? — повторила она, вставая. — А я кто? Женя, у нас ипотека, Лера в школу ходит, мы копим на ремонт! Почему я должна её долги гасить?
Он замолчал, глядя на телефон. Зина подошла к раковине, бросила ложку в мойку — звон металла эхом отозвался по кухне. Она вспомнила, как они познакомились — в такси, где он был водителем, а она ехала с работы, уставшая, с сумкой бумаг. Он шутил, она смеялась, потом начали встречаться, поженились, родили Леру, взяли эту квартиру. Семь лет они строили эту жизнь, а теперь он говорит это.
— А ты с ней говорил? — спросила она, не оборачиваясь. — Или сразу за меня решил?
— Говорил, — буркнул он, глядя в пол. — Она плачет, говорит, не знает, что делать. Я не могу её бросить.
Зина повернулась, чувствуя, как злость смешивается с обидой.
— А меня можешь? — бросила она. — Это мои деньги, Женя! Я их заработала, а не Лариска!
Он пожал плечами, глядя на кружку.
— Зин, это временно, — сказал он. — Просто помоги ей выбраться. Ты же начальница теперь.
Она фыркнула, взяла свою кружку и вышла из кухни. Временно. Он решил за неё, будто её труд, её повышение — это не их общее, а кошелёк для его сестры. Зина поняла: это не просто слова, это трещина, которая может всё сломать.
День тянулся медленно, как снег за окном. После утреннего разговора с Женей Зина отправила Леру в школу, а сама ушла на работу — в офис строительной компании на другом конце Новосибирска. Там было шумно: звонки, шорох бумаг, голоса коллег, обсуждающих проекты, но её мысли крутились вокруг одного — слова мужа. Она сидела за столом, перебирая отчёты, а руки сами теребили ручку, пока коллега Оля не спросила:
— Зин, ты чего такая смурная? Заболела?
— Нет, дома дела, — буркнула она, не вдаваясь в подробности. Оля кивнула, но посмотрела с любопытством.
Смена кончилась к шести. Зина вернулась домой, повесила пальто в прихожей и услышала шаги Леры — дочка возилась в своей комнате, разбирая рюкзак. Женя ещё не пришёл — его смена в такси заканчивалась позже, а Зина знала: он специально задержится, чтобы избежать разговора. Она прошла на кухню, поставила чайник, чувствуя, как внутри всё кипит. Ей надо было понять, почему Женя решил за неё, и что это значит для их семьи.
Лера вбежала в кухню, волосы растрёпаны, щёки красные от мороза.
— Мам, а папа где? — спросила она, глядя на неё.
— Скоро придёт, — ответила Зина, наливая чай в свою кружку с лисёнком. — Как школа?
— Нормально, — буркнула Лера, хватая печенье из банки. — У нас завтра контрольная, поможешь?
— Помогу, — кивнула Зина, глядя, как дочка убегает обратно. Она любила эти вечера с Лерой — уроки, разговоры, смех. Но сегодня всё было как в тумане.
Женя вошёл ближе к восьми, стряхивая снег с куртки. Лицо его было усталым, глаза красные от долгой смены, но он улыбнулся, увидев Зину.
— Привет, — сказал он, вешая куртку на крючок. — Лерка где?
— В комнате, — ответила она, не глядя на него, помешивая чай. — Нам надо поговорить.
Он замер, куртка в руках дрогнула. Зина знала эту реакцию — он чувствовал, когда она не отступит.
— О чём? — спросил он, шагнув к столу.
— О Лариске, — сказала она, глядя ему в глаза. — И о том, что ты решил за меня.
Женя вздохнул, потёр шею, сел напротив, глядя на остывший кофе в своей кружке.
— Зин, мы утром говорили, — сказал он, голос его был тихим. — Это для Лариски, чтобы её вытащить.
— Ты сказал, что я буду гасить её долги, — бросила она, скрестив руки. — Мои деньги, Женя. Мои, а не твои. Это правда?
Он замолчал, глядя в пол. Зина ждала, чувствуя, как сердце колотится. Они с Женей были вместе семь лет, и она всегда видела в нём опору — он возился с Лерой, когда та болела, чинил машину, когда ломалась, брал смены, чтобы закрыть ипотеку. Но теперь эта опора трещала.
— Да, — сказал он наконец, глядя на неё. — Я подумал, что ты сможешь. Тебя повысили, Зин. У тебя зарплата теперь больше моей.
— И что? — повторила она, шагнув к нему. — Это мои деньги, Женя! Я их заработала — для нас, для Леры, для ипотеки. Почему я должна спасать Лариску?
Он поднял взгляд, глаза его были тёмные, но твёрдые.
— Потому что она моя сестра, — сказал он, голос его стал резче. — Ей двадцать пять, Зин. Она в долгах по уши — кредиты, коллекторы звонят. Если мы не поможем, её совсем затравят.
— А мы тут при чём? — бросила она, чувствуя, как злость жжёт горло. — Это её долги, Женя! Она их набрала, пусть сама и платит!
Женя встал, глядя ей в глаза.
— Она не справится, — сказал он, потирая шею сильнее. — У неё работы нет, жилья нет, только долги. Я не могу её бросить.
— А меня можешь? — сказала она, голос её задрожал. — У нас ипотека, Лера растёт, мы копим на ремонт. Ты хочешь, чтобы я всё это бросила ради Лариски?
Он замолчал, глядя в окно, где снег засыпал двор. Зина ждала, но тут Лера вбежала в кухню, держа тетрадь.
— Мам, ты обещала помочь! — сказала она, глядя на них.
— Сейчас, Лер, — буркнула Зина, вытирая руки о полотенце. — Иди, я приду.
Лера убежала, а Зина посмотрела на Женю.
— Ты с ней говорил? — спросила она, глядя ему в глаза. — Или сразу решил, что я её вытащу?
— Говорил, — сказал он, глядя на неё. — Она плачет, говорит, не знает, что делать. Я ей сказал, что мы поможем.
— Мы? — повторила она, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Это не “мы”, это я! Ты решил за меня, Женя. Мои деньги, моя работа, а ты даже не спросил!
Он шагнул к ней, положил руку ей на плечо.
— Зин, успокойся, — сказал он, голос его стал мягче. — Это временно. Просто помоги ей выбраться.
Зина сбросила его руку, глядя на него.
— Временно? — сказала она, голос её сорвался. — А если она опять наберёт долгов? Я что, всю жизнь её спасать буду?
Женя замолчал, глядя в пол. Зина вышла из кухни, чувствуя, как ноги дрожат. Она прошла в комнату Леры, села рядом, открыла тетрадь, но мысли были далеко. Её повышение — её труд, её гордость — теперь для Лариски. И Женя, её муж, решил это за неё, будто её голос ничего не значит.
Вечер пришёл с морозом. За окном снег укрыл двор плотным слоем, заглушая шум машин, а в квартире было тепло — батареи гудели, отдавая жар. Зина сидела в гостиной, листая Лерину тетрадь — дочка спорила с ней о дробях, пока не уснула за столом. Света выключила лампу, накрыла Леру пледом и вернулась на кухню, где чайник остывал на плите. Женя сидел там, глядя в телефон, — он пришёл час назад, молчал, только буркнул: “Смена долгая была.”
Она стояла у раковины, мыла кружки — звон фарфора эхом отдавался в тишине. После утреннего разговора они почти не говорили, но Зина знала: это молчание не продлится. Её мысли крутились вокруг слов Жени — “ты будешь гасить долги моей младшей сестры” — и обида жгла горло, как горький кофе.
Женя кашлянул, отложил телефон.
— Лерка уснула? — спросил он, глядя на неё.
— Да, — ответила Зина, не оборачиваясь, вытирая руки о полотенце. — Уроки сделала.
Он кивнул, потёр шею — привычка, которая теперь казалась ей вызовом.
— Ты весь день молчишь, — сказал он, голос его был тихим. — Из-за Лариски?
Зина замерла, полотенце в руке дрогнуло. Она повернулась, посмотрела ему в глаза.
— Да, из-за Лариски, — сказала она, скрестив руки. — Ты решил, что я буду платить её долги. Мои деньги, Женя. Ты хоть понимаешь, что это значит?
Он вздохнул, глядя на стол, где лежал кусок хлеба, завёрнутый в плёнку.
— Зин, я же сказал, — начал он, потирая шею сильнее. — Это временно. Ей надо выбраться, а у нас есть возможность.
— Возможность? — повторила она, шагнув к нему. — Это мои деньги, Женя! Я их заработала — для нас, для Леры, для ипотеки! Почему я должна её спасать?
Женя встал, глядя ей в глаза.
— Потому что она моя сестра, — сказал он, голос его стал твёрже. — Ей двадцать пять, Зин. Она в долгах по уши — банки звонят, угрожают. Я не могу её бросить.
— А меня можешь? — бросила она, чувствуя, как голос дрожит. — У нас свои долги, Женя! Ипотека, Лера растёт, машина на ладан дышит. Ты хочешь, чтобы я всё это бросила ради Лариски?
Он замолчал, глядя в окно, где снег блестел под фонарём. Зина ждала, чувствуя, как сердце колотится. Они с Женей строили эту жизнь семь лет — он был её опорой, когда она училась на курсах, чтобы получить повышение, она поддерживала его, когда он брал смены, чтобы закрыть ипотеку. Но теперь эта опора рушилась.
— Я не прошу тебя всё бросить, — сказал он наконец, глядя на неё. — Просто помочь. Тебя повысили, Зин. У нас теперь больше денег.
— У нас? — повторила она, голос её сорвался. — Это мои деньги, Женя! Я их заработала — ночи сидела, проекты делала, чтобы начальницу убедить! Это не “у нас”, это моё!
Женя шагнул к ней, глаза его сузились.
— Мы семья, Зин, — сказал он, голос его стал резче. — Мои деньги, твои деньги — какая разница? Лариска в беде, и я не могу смотреть, как она тонет.
— А я могу? — бросила она, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Я твоя жена, Женя! У нас Лера, у нас ипотека, у нас жизнь! Почему я должна платить за её ошибки?
Он замолчал, глядя на неё, а потом сказал:
— Потому что я её брат, — голос его стал тише. — Она младшая, Зин. Я за неё в ответе.
Зина отвернулась к раковине, сжала кулаки. В ответе. Она вспомнила, как Женя впервые привёз Лариску к ним — худенькая, с крашеными волосами, в новой куртке, хвасталась, что “взяла в кредит”. Тогда Зина промолчала, но потом узнала: Лариска брала деньги у Жени, пропадала, а он всегда говорил: “Она разберётся.” И вот теперь он решил, что разбираться будет Зина.
— Ты с ней говорил? — спросила она, глядя на него. — Или сразу за меня всё решил?
— Говорил, — сказал он, глядя в пол. — Она звонила вчера, плакала, сказала, что не знает, что делать. Я ей пообещал, что мы поможем.
— Мы? — повторила она, шагнув к нему. — Это не “мы”, Женя! Ты решил, что я буду платить! Ты даже не спросил меня!
Он поднял взгляд, глаза его были виноватые, но твёрдые.
— Я думал, ты поймёшь, — сказал он тихо. — Это моя сестра, Зин. Я не могу её бросить.
Зина выдохнула, чувствуя, как слёзы катятся по щекам.
— А меня можешь, — сказала она, глядя ему в глаза. — Ты мой муж, Женя. А ты против меня.
Он замолчал, глядя на неё, а потом шагнул ближе.
— Зин, не драматизируй, — сказал он, голос его стал мягче. — Это временно. Мы разберёмся.
Она сбросила его руку, глядя на него.
— Разберёмся? — бросила она, голос её сорвался. — Ты решил за меня, Женя. Мои деньги, моя жизнь — а ты даже не спросил. Это не “разберёмся”, это конец.
Женя замер, глядя на неё. Зина вышла из кухни, чувствуя, как ноги дрожат. Она прошла в спальню, закрыла дверь, слушая, как Лера шепчет что-то во сне. Её повышение — её труд, её гордость — теперь для Лариски. И Женя, её муж, выбрал сестру, а не её. Она не знала, как это пережить.
Ночь опустилась тихо, как снег за окном. Мороз рисовал узоры на стёклах, а в квартире было тепло — батареи гудели, отдавая жар, но Зина чувствовала холод внутри. Она сидела в спальне, глядя на старый комод, где лежала Лерина тетрадь и её собственный блокнот с рабочими записями. Лера спала в своей комнате, дыхание её было ровным, а Женя ушёл спать в гостиную — после вечернего разговора он буркнул: “Посплю на диване,” и вышел, хлопнув дверью. Зина не спала, мысли крутились вокруг его слов — “ты будешь гасить долги моей младшей сестры” — и обида сжимала горло, как ледяной ветер.
Утро пришло с бледным светом. Зина встала, натянула свитер поверх пижамы, спустилась на кухню. Чайник остывал на плите, запах кофе ещё витал в воздухе — Женя варил его перед уходом на смену. Она услышала шаги Леры — дочка вбежала, растрёпанные волосы падали на глаза, щёки розовые от сна.
— Мам, а папа где? — спросила она, глядя на неё.
— На работе, — ответила Зина, наливая чай в свою кружку с лисёнком. — Скоро придёт.
Лера кивнула, схватила печенье из банки и убежала в гостиную, включив телевизор. Зина осталась на кухне, глядя на остывший кофе в Жениной кружке — “Лучший папа”. Она вспомнила, как Лера подарила её ему на день рождения два года назад, как он смеялся, обнимал их обеих. Тогда всё было просто, а теперь — эта трещина.
Женя вошёл ближе к десяти, стряхивая снег с куртки. Лицо его было серым от усталости, глаза красные, но он улыбнулся, увидев Зину.
— Привет, — сказал он, вешая куртку на крючок. — Лерка встала?
— Да, — ответила она, не глядя на него, помешивая чай. — Нам надо поговорить.
Он замер, потёр шею — привычка, которая теперь казалась ей стеной между ними.
— Опять о Лариске? — спросил он, шагнув к столу.
— Да, о Лариске, — сказала она, глядя ему в глаза. — Ты решил, что я буду платить её долги. Мои деньги, Женя. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
Женя вздохнул, сел за стол, глядя на миску с остывшей гречкой.
— Зин, я же сказал, — начал он, голос его был тихим. — Это временно. Ей надо помочь, а у нас есть возможность.
— Возможность? — повторила она, шагнув к нему. — Это мои деньги, Женя! Я их заработала — для нас, для Леры, для ипотеки! Почему я должна их отдавать?
Он поднял взгляд, глаза его были тёмные, но упрямые.
— Потому что она моя сестра, — сказал он, голос его стал твёрже. — Ей двадцать пять, Зин. Она в долгах — банки звонят, угрожают. Я не могу смотреть, как она тонет.
— А я могу? — бросила она, чувствуя, как голос дрожит. — У нас свои долги, Женя! Ипотека, Лера растёт, машина на ладан дышит. Ты хочешь, чтобы я всё это бросила ради Лариски?
Женя встал, глядя ей в глаза.
— Я не прошу тебя всё бросить, — сказал он, потирая шею. — Просто помочь. Тебя повысили, Зин. У тебя зарплата теперь больше, чем у меня.
— И что? — повторила она, голос её стал резче. — Это мои деньги, Женя! Я их заработала — ночи сидела, проекты делала, чтобы начальницу убедить! Почему я должна платить за Ларискины кредиты?
Он замолчал, глядя в окно, где снег блестел под утренним светом. Зина ждала, чувствуя, как сердце колотится. Они с Женей строили эту жизнь семь лет — он был её опорой, когда она боялась, что её не повысят, она поддерживала его, когда он терял смены из-за поломки машины. Но теперь эта опора рушилась.
— Я не хочу ссориться, — сказал он наконец, глядя на неё. — Но Лариска в беде. Она моя семья, Зин.
— А я не семья? — бросила она, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Я твоя жена, Женя! У нас Лера, у нас жизнь! Почему ты выбрал её, а не нас?
Он шагнул к ней, глаза его сузились.
— Я никого не выбирал, — сказал он, голос его стал резче. — Это помощь, Зин. Временно. Ты не понимаешь, что ли?
— Понимаю, — сказала она, голос её сорвался. — Ты решил за меня, Женя. Мои деньги, моя работа — а ты даже не спросил. Это не помощь, это предательство.
Женя замолчал, глядя на неё, а потом сказал:
— Зин, я не хотел тебя обидеть, — голос его стал тише. — Но я должен ей помочь. Она моя сестра.
Зина вытерла слёзы, глядя ему в глаза.
— А я твоя жена, — сказала она, чувствуя, как голос дрожит. — И если ты не видишь разницы, я не знаю, как мы дальше будем.
Он замер, глядя на неё, а потом отвернулся к окну. Зина вышла из кухни, чувствуя, как ноги дрожат. Она прошла в спальню, закрыла дверь, слушая, как Лера напевает в гостиной. Её повышение — её труд, её гордость — теперь для Лариски. И Женя, её муж, выбрал сестру, а не её. Она не знала, как это пережить, но знала: надо что-то делать.
Она села на кровать, глядя на Лерину тетрадь. Её деньги — её право. Если Женя хочет спасать Лариску, пусть делает это сам. Она не будет платить за чужие ошибки.
Утро пришло с морозным солнцем. Снег за окном блестел под его лучами, освещая двор их дома в Новосибирске, а в квартире было тихо — Лера ещё спала, укрытая пледом в своей комнате. Зина стояла на кухне, помешивая овсянку в кастрюле — запах крупы и молока поднимался вверх, смешиваясь с холодом, что тянул от окна. Она не спала почти всю ночь, лежала, глядя в потолок, пока Женя храпел в гостиной. Его слова — “ты будешь гасить долги моей младшей сестры” — жгли её, как мороз за стеклом, и она знала: это утро станет решающим.
Женя вошёл, шаги его были тяжёлыми, лицо — серым от сна. Он сел за стол, потёр шею — привычка, которая теперь казалась Зине символом его упрямства. Лера ещё не проснулась, и тишина давила, как снег на крыше.
— Доброе утро, — буркнул он, глядя на неё.
— Доброе, — ответила Зина, не глядя на него, помешивая овсянку.
Он кашлянул, глядя на кружку с кофе — остывшую, с надписью “Лучший папа”.
— Ты вчера почти не спала, — сказал он, голос его был тихим. — Всё из-за Лариски?
Зина замерла, ложка в руке дрогнула. Она повернулась, посмотрела ему в глаза.
— Да, из-за Лариски, — сказала она, ставя кастрюлю на стол. — Ты решил, что я буду платить её долги. Мои деньги, Женя. Ты хоть понимаешь, что это значит?
Женя вздохнул, глядя в пол.
— Зин, мы говорили, — сказал он, потирая шею. — Это временно. Ей надо помочь, а у нас есть возможность.
— Возможность? — повторила она, скрестив руки. — Это мои деньги, Женя! Я их заработала — для нас, для Леры, для ипотеки! Почему я должна спасать Лариску?
Он поднял взгляд, глаза его были тёмные, но упрямые.
— Потому что она моя сестра, — сказал он, голос его стал твёрже. — Ей двадцать пять, Зин. Она в долгах — банки звонят, угрожают. Я не могу её бросить.
— А меня можешь? — бросила она, чувствуя, как голос дрожит. — У нас свои долги, Женя! Ипотека, Лера растёт, мы копим на ремонт. Ты хочешь, чтобы я всё это бросила ради неё?
Женя встал, глядя ей в глаза.
— Я не прошу тебя всё бросить, — сказал он, потирая шею сильнее. — Просто помочь. Тебя повысили, Зин. У тебя зарплата теперь больше.
— И что? — повторила она, голос её стал резче. — Это мои деньги, Женя! Я их заработала — ночи сидела, проекты делала! Почему я должна платить за Ларискины ошибки?
Он замолчал, глядя в окно, где снег блестел под солнцем. Зина ждала, чувствуя, как сердце колотится. Они с Женей были вместе семь лет — он был её опорой, когда она боялась, что её не повысят, она поддерживала его, когда он терял смены. Но теперь эта опора рухнула.
— Я не хочу ссориться, — сказал он наконец, глядя на неё. — Но Лариска в беде. Она моя семья, Зин.
— А я нет? — бросила она, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Я твоя жена, Женя! У нас Лера, у нас жизнь! Почему ты выбрал её, а не нас?
Он шагнул к ней, глаза его сузились.
— Я никого не выбирал, — сказал он, голос его стал резче. — Это помощь, Зин. Ты не понимаешь?
— Понимаю, — сказала она, голос её сорвался. — Ты решил за меня, Женя. Мои деньги, моя работа — а ты даже не спросил. Это не помощь, это конец.
Женя замер, глядя на неё, а потом Лера вбежала в кухню, держа плюшевого мишку.
— Мам, я есть хочу! — сказала она, глядя на них.
— Сейчас, Лер, — буркнула Зина, вытирая слёзы. — Иди, я принесу.
Лера убежала, а Зина посмотрела на Женю.
— Я не буду платить за Лариску, — сказала она, глядя ему в глаза. — Это твоя сестра, Женя. Ты хочешь ей помочь — помогай. Но мои деньги — для нас.
Он замолчал, глядя на неё, а потом сказал:
— Зин, ты не понимаешь, — голос его стал тише. — Если мы ей не поможем, она пропадёт.
— А если я тебе не помогу, то пропаду я, — сказала она, чувствуя, как голос дрожит. — Я твоя жена, Женя. И я не буду платить за её долги. Решай сам.
Женя отвернулся к окну, потирая шею. Зина вышла из кухни, чувствуя, как ноги дрожат. Она прошла в спальню Леры, села рядом, глядя, как дочка ест овсянку. Её повышение — её труд, её гордость — было для их семьи, а не для Лариски. И Женя, её муж, выбрал сестру, а не её.
Она знала: это не конец разговора. Надо было говорить с Лариской, понять, сколько долгов, найти выход. Но сначала она должна была защитить свою семью. Она взяла телефон, набрала номер начальницы — надо было взять отгул, разобраться. Если Женя хочет спасать Лариску, пусть делает это сам. Её деньги останутся с ней и Лерой.
